Category: армия

кисть

Дом

Отец написал композиционный пейзаж, для бабушки, — старый их дом. Что-то по памяти, какие-то детали отыскивая на выцветших мутных фото, и просто вспоминая незначительные, но характерные черточки сельского быта.
Бабушка осталась очень недовольна: мол, это уже второй дом, плохой и некрасивый. Наличники никуда не годятся: в первом доме дед ( отца дед, а мой — прадед) сделал наличники резные, украшенные, а на второй сил уже не хватало. Да и крыльцо стало таким обычным, простым, а ведь прежде была целая веранда. Сил хватило отстроиться, не было избытка — навести красоту... Шла война.





В войну дом горел дважды.
Первый пожар случился в 41-м. Советский офицер-окруженец, отступая, зашел в село. Тихонько ночью стучался в хаты, просил теплой одежды, или продуктов. В доме у бабушки дали какие-то вещи, он пошёл дальше, к соседям. Послышались звуки злой брани: соседи не дали ничего. В самое темное время ночи, ближе к утру, раздались совсем иные крики — тревожные, испуганные. Народ деревенский высыпал на улицу, чтобы увидеть, как полыхает соседский дом. Пробовали тушить — да куда там! Не только сбить пламя не вышло,но оно ещё и на соседние дома перекинулось. Так бабушкин дом сгорел в первый раз.
Ничего, отстроились. Прадед резные наличники сделал, крыльцо-веранду, дом был большой, с запасом, с огромными сенями, сараем, пристройкой, хоть из скотины и были только куры да порося.. Да, вот так выглядит для человека общины оккупация — как жизнь, продолжающаяся почти без перемен. Черными полосами пересекают ее пожарища, прерывающие бытие дома, после чего вновь поднимается сруб, немного в ином месте, не на пепелище. В то время, как для человека иерархии оккупация — сплошной беспросветный пал, и в пламенеющем воздухе колышатся смутные силуэты, теряющие человеческий облик, для него под чужой рукой жизни никакой нет.
Страшно ли было? Конечно. Бабушка молодая была, и симпатичная, когда немцы, бесшабашные, ещё веселые тогда, и наглые, въехали впервые в деревню на мотоциклах, попросили жестом пить.Мать вынесла кувшин, однако немцы, улыбаясь, «nein», пусть она достанет... — указали на бабушку, на колодец . Было тогда страшно взрослым, бабушке — не очень. Подняла воды, подала. Немецкие солдаты пытались познакомиться, да как — без языка? Назвали имена, краснели, улыбались неловко... Поехали дальше. Для них это все ещё было прогулкой, ещё много месяцев немцы будут добродушно возвращать наших пленных родным, буквально за шматок сала и десяток яиц можно будет выкупить и увезти.
Страх был ещё неконкретным, общий страх человека с оружием, говорящего на ином резком языке. Позже испытали селяне и иной страх.
Убили в селе немца.
Глупо убили: один партизан ходил тайком в деревню, к женщине: разбавить суровый быт домашним уютом, и вот утром увидел он из окна патруль, идущий мимо, и загорелось сердце его ненавистью к оккупантам спьяну, и пристрелил он из винтовки одного.
Второй убежал.
Немцы были очень злы. А ещё более — страшны.Что сейчас будет? — гадали жители?
Отряд, усиленный полицаями из местных, прибыл в тот же день.вышвырнули из домов тех, кто ховался, согнали всех жителей в самый большой амбар, заперли внутри. Подожгли в назидание деревню. От дома к дому пламя перекидывалось нехотя, поджигали хаты по одной, каждую, немецки-методично.
Кое-кто, видно, незапертым оставался, — собрали карателям дары: съестные припасы, мед, сало, яйца, сыр, самогоночку, поднесли, упросили не трогать более... Смилостивились немцы, полдеревни оставили. Но бабушкин дом все же сгорел тогда, во второй раз за войну.
Сейчас нет уже никого. Точно нет в живых советского офицера, которому следовало все же помочь. Верно, нету и немцев тех, которым поначалу подносили и воды испить, а позже, после всех испытанных страхов, иначе поступать стали: бегущего от наступающих наших войск немецкого солдата, обтрепанного, истощенного, заприметили местные жители. И преследовали, и настигли у реки, и забили лопатами, разорвали.
Нету уже ничего. Нет и второго дома, что попроще, нигде, кроме как у папы на пейзаже, да у бабушки в памяти, да и то— не любит его она. Наличники простые, крыльцо мелкое. Один толк— вспомнить, как сын, маленький, боролся вот прямо на тропке с соседской ребятней, и ещё вспомнить, как, выйдя за забор, широко открывается река.
кисть

Генерал Шебаршин. Ещё несколько фраз

Оригинал с минимальными купюрами во избежание повторений взят у уважаемого тов. wyradhe в его посте Генерал Шебаршин покончил самоубийством


Генерал Шебаршин (77 лет) застрелился из наградного пистолета.
Булгаков в сходной ситуации писал ближайшему другу: "Как известно, есть один приличный вид смерти — от огнестрельного оружия, но такового у меня, к сожалению, не имеется". Опыт наблюдений у него, как у врача и военврача, был достаточный. У Шебаршина огнестрельное оружие было.

По 90-м годам я запомнил изречение генерала Шебаршина о тех временах, потом появлявшееся в нескольких редакциях.  Приведу такую: "Унизительно для нашего великого народа то мнение, что он не в состоянии выдвинуть альтернативу действующей власти. Как будто он не может породить нового набора негодяев, проходимцев и шарлатанов вместо наличествующего набора".

Из других его высказываний.

Не стоит возвращаться в прошлое. Там уже нет никого.
Противен, как Троцкий до реабилитации.
У нас все впереди. Эта мысль тревожит.
Многие ушли в политику потому, что это более доходное дело, чем вооруженный грабеж.
Трудно сказать что-то настолько глупое, чтобы удивить Россию.
О ведущей телепрограммы - такую женщину хотелось бы посмотреть целиком.
Наши доблестные разоруженные силы.
Был бы рай, не было бы атеистов.
Из плохих работников получаются великолепные ветераны.
"А кто ни с чем к нам придет, тот от того и погибнет!"
"Пытаются зверски сбивать наши самолеты, которые мирно бомбят их города"
Создать при правительстве департамент по связям с преступностью.
ООН не может одобрить ни географическое положение, ни климат, ни историю России.
Велика Россия, а отступать некому. Армии нет.